Друзья, возвращаемся к нашему взвешиванию языковых богатств. Остановились мы на описании англоманской точки зрения, которую, раздувая жабры, несут в массы псевдолингвисты, оглаженные западным капиталом.
Пушкин vs Шекспир
Когда любители аглицкого слова считают, что цитаты Набокова для переубеждения патриотов недостаточно, они пускают в ход самого Пушкина. Это уж совсем удар ниже пояса. Александр Сергеевич, солнце нашей поэзии, создатель современного литературного русского языка, и вы туда же, к Альбиону на поклон?..
Говорят, мол, Пушкин называл себя байронистом, жалким перелицовщиком, последователем и подражателем великого английского романтика. А в письме к Вяземскому автор «Евгения Онегина» таким вот образом формулирует свое мнение о Шекспире: «Когда я читаю Его драмы, мне кажется, что я заглядываю в бездну». Именно так, Его – с большой буквы…
Правда, вбивая этот кронштейн в наши головы, англолюбы не открывают всего контекста. Во-первых, Сергеевич мог сколько угодно подражать Байрону в романтизме, но это вкусовое предпочтение русского поэта лежит в иной плоскости – не языковой, а чисто литературной. Весь мир чтит Толстого и Достоевского, но это не мешает двум титанам нашей литературы оставаться едва ли не самыми косноязычными русскими писателями. Подчеркиваю, в сугубо языковом плане! У обоих, например, ужасный синтаксис. Их сила – в другом, и мировая культура знает в чем. За то и любит.
Но вернемся к Пушкину. О сэре Уильяме наш классик высказывался как о бездне тоже не в языковом смысле, а, скорее, в образном, отмечая глубину постижения Шекспиром человеческой природы.
Да и вообще писатели друг о друге могут что угодно говорить, а вот лингвистика, отбросив эмоции, должна мыслить объективно. И как раз объективно писательский словарь Пушкина богаче словаря Шекспира – 24 000 слов против 21 000! Оба, конечно, титаны, но наш в свете цифр выходит более «языкастым».
Оттенки правды и вины
Чем еще козыряют англофилы? В их любимом языке, говорят они, богаче синонимия. Да, действительно, весомый аргумент. Если, конечно, доказательный. А вот с доказательностью у господ эпштейнов слабовато. Все они как под копирку приводят одни и те же примеры: у нас только «вина», а у англичан целых три слова (fault, guilt, blame), отражающих разные полутона значения; у нас «исследовать», а у них аж четыре варианта (investigate, examine, research, explore); и даже слово «оттенок» у русских одно-единственное, а у островитян – и shade, и tint, и hue, и touch!..
То, что присутствует и обратная сторона медали, нам не озвучивают. Ведь можно с такой же легкостью привести и противоположные примеры. Вот хотя бы: у них просто blue, а у нас и «синий», и «голубой», и «лазурный», и «небесно-голубой», в конце концов. Но мы же на этом основании не утверждаем, что англосаксы дальтоники. У нас вот половина глубокой литературы построена на противопоставлении правды и истины, а у англичан есть только truth. Как они вообще наших классиков переводят?!.
Зато омонимия (одна форма – несколько значений) в английском языке просто чудовищная. В нашем она тоже присутствует, но не в таких патологических объемах. Например, английское слово set имеет 58 значений как существительное, 126 – как глагол и 10 – как прилагательное. Англоманы выдают это за признак могущества. Да где же здесь мощь, друзья? У нас, когда все слова тремя буквами заменяют, считается, что это от бедности словарного запаса…
Пентхаус пунктуации
Возьмем теперь синтаксис. Русский гибок, с достаточно свободным расположением слов в предложении. Но это свобода творческая – любая перестановка меняет смысловые акценты, влияет на стилистическую картину фразы. В поэзии такой прием очень востребован, инверсией называется. А у англичан в этом плане все более статично. Их язык аналитический, словоизменения почти нет, и расположение слов играет смыслообразующую роль. Если мы перемещением только оттенки смысла меняем, то у них можно таким образом до бессмысленной абракадабры доиграться.
О пунктуации мы можем говорить свысока с носителем любого языка. Такой изощренной и могучей системы нет ни у кого. Что касается англичан, то они в этом отношении – на сотню этажей ниже нашего пентхауса. Даже классический британский инглиш пунктуационно примитивен, а уж в американском отростке этого языка… Там при желании можно вообще без запятых обойтись. Да и еще много без чего: частенько союзы опускают, систему глагольных времен чуть ли не вдвое сократили и т. д.
Да и в словообразовании русский язык больше преуспевает – его внутренний строй к этому располагает. Приставки, суффиксы – размашисто пользуясь этой глиной, наш язык лепит свои огромные лексические (корневые) гнезда. Кстати, интересная особенность: в английском новое слово создается с целью передать новое значение, а у нас зачастую – чтобы добавить новый оттенок отношения говорящего к явлению. К примеру, имея в языке слово «зайчик», вовсе необязательно создавать другие уменьшительно-ласкательные обозначения маленького зайца. Но русский человек в своем чувственном словотворчестве производит еще и «зайку», и «зайчишку», и даже «заю» и «зайчишечку». А при желании можно и дальше пойти. Разговорная речь у нас просто кипит таким строительством. Можно, например, встретить какое-нибудь многослойное образование вроде «недоперепил». На вид – дикая конструкция, но в этой дикости заложена гроздь смыслов, понятная и вызывающая соответствующую эмоцию.
Времена и нравы
Как видите, умело манипулируя примерами, можно запросто подвести к любому нужному выводу. Нашел выгодные стороны – осветил, а неудобные тихо припрятал. Так и действуют эпштейны. Но мы уподобляться не будем, а потому – вот вам и контраргументы.
В английском языке очень развернутая и утонченная система глагольных времен. Исследователи даже спорят о количестве таковых. Называют от 48 до 64. У нас всего три, и выглядит это сравнение, мягко говоря, не в нашу пользу. Правда, все оттенки значения, выражаемые английскими временами, можно передать и по-русски. Просто мы пользуемся для этого вспомогательными средствами. Ну и еще следует сказать, что свою временную систему англичане в полном объеме используют редко. Подавляющее же большинство носителей обходятся минимумом языковых средств. Как и везде, в принципе.
Кстати, о носителях. Их у английского языка раза в два больше, чем у русского. Ну, в этом плане нас обходят и китайский (этот вообще количеством народа всех бьет), и испанский, и хинди, и арабский, и португальский, и бенгальский. Говорит ли этот факт о чем-то? Скорее всего, нет, он ценен только для любителей статистики. Например, один профессор за кафедрой в языковом потенциале перевесит целую аудиторию первокурсников. Количество не всегда обеспечивает качество, хотя может и обеспечивать. Это показатели из разных плоскостей.
Чего еще не отнять у английского языка, так это преимущества в некоторых лексических пластах. Спорт, экономика, например. Это естественно: наша история – череда катаклизмов, а англичане почти постоянно как сыр в масле катались. Было время и виды спорта выдумывать, и экономику развивать.
Эпштейн сетует на то, что русский язык по-прежнему живет XIX веком. С тех пор, дескать, мы только и делали, что назад пятились. И потому гордимся писателями вековой давности, что после них и предъявить мировой культуре некого… Насчет «некого» исследователь, конечно, бесстыдно перегнул. Булгакова и Горького читают и экранизируют на Западе и Востоке, Бродский для мировой поэзии вообще идол, да и без них признанных имен достаточно.
Но и зерно правды в словах Эпштейна тоже есть, не будем огульно отрицать. Социалистическая революция с ее неприятием интеллигенции, конечно, нанесла ощутимый урон языку. А наступившая в 1920-е годы цензурная тирания – и того сильнее. Вспомните язык литературы соцреализма. Обилие штампов, минимум полутонов. Но язык все равно преодолел эти искусственные заслоны. Никуда он не пятится, движется дальше, хотя и не так быстро, как мог бы в иных условиях.
Осталось поговорить о размерах лексиконов. Помните, в первой части я упоминал английский миллион и наши 200 тысяч слов? Пора развенчать чичиковых, насчитавших эту липу.
Продолжение следует…
Читайте также: Чей язык богаче? (часть 1)